• Julia Semenova

Писатели, пережившие депрессию

Пост обновлен июнь 20

Максим Горький

Максим Горький (1868-1936) один из немногих, на первый взгляд, психически здоровых и официально признанных в СССР гениев. Здоровый в том смысле, что у него не отмечено какого-либо серьезного психического заболевания. Однако имеющиеся патографические сведения позволяют предположить, что попытка самоубийства, предпринятая Алексеем Пешковым в 20-летнем возрасте, не похожа на демонстративный поступок истерической личности, хотя предсмертная записка и грешит излишним кокетством: «В смерти моей прошу винить Генриха Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце»[1]. Но слишком уж «жесткий» вид суицида был избран. В данном случае корректнее предположить выраженную депрессивную реакцию, что подтверждают и сопутствующие обстоятельства: умерла в полной нищете бабушка Акулина Ивановна Каширина, безответной оказалась любовь к Марии Деренковой, начались аресты среди знакомых, революционно настроенных людей. Рассмотрим это событие сначала в изложении автора. В декабре 1887 г., «купив на базаре револьвер барабанщика, заряженный четырьмя патронами, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил легкое»[2]. А вот более подробное освещение этого события в СМИ того времени. Газета «Волжский вестник» от 14.12.1887 поместила следующую заметку: «12 декабря, в 8 часов вечера, в Подлужной улице, на берегу реки Казанки, нижегородский цеховой Алексей Максимович Пешков… выстрелил из револьвера себе в левый бок с целью лишить себя жизни…» 31 декабря члены Казанской духовной консистории рассмотрели дело о покушении на свою жизнь «цехового Пешкова». Затем несостоявшийся самоубийца был предан «приватному суду его приходского священника, с тем, чтобы он объяснил ему значение и назначение здешней жизни, убедил его на будущее время дорожить оною, как величайшим даром божиим… Протоиерей Петр Малов дважды вызывал к себе Пешкова, но тот отказался явится»[3]. Оказавшись в больнице, Горький еще раз пытался покончить с собой. «Было это так. Оперировал его, вырезав из спины пулю, ассистент хирурга Н. И. Студентского, И. П. Плюшков. Операция прошла удачно. Однако на третий день на обход приехал сам Студентский, известный своей грубостью. Он чем-то обидел больного, тот схватил большую склянку хлоралгидрата и выпил его». Алексею промыли желудок- очередное самоубийство не состоялось. Так что указание в протоколе, что «во время пребывания его в больнице никакого психического расстройства замечено не было»[4], вызывает сомнение. Важно отметить, что импульсивные суицидальные попытки были свойственны молодому Пешкову и раньше. Еще школьником, когда он заболел оспой, его связали, чтобы он не расчесывал себя до крови. Алексей развязался и выбросился в чердачное окно, разбив стекло головой. В другом случае он набросился с ножом на отчима, пригрозив, что убьет его, а потом- себя. В творчестве реалиста Горького не только очень много персонажей-самоубийц, но и других психических расстройств. Причем изображены они с необычайной правдивостью и почти научной достоверностью. [1] Быков В. Л. Был ли Горький? (Биографический очерк). М.: АСТ; Астрель, 2008. С. 23. [2] Горький М. Мои университеты.// Т. 16. М.: Наука, 1973. С. 84. [3] Дмитриева Т. Б. Примечания Горький М. Полн. собр. соч. В 30 тт. Т. 14. М.: Наука, 1972. С. 573-574.  [4] Басинский П. В. Страсти по Максиму Горькому. Горький: 9 дней после смерти. М.:АСТ; Астрель, 2011. С. 114-115, 138. 

Марина Ивановна Цветаева



(1892-1941)- крупнейший русский поэт 20 в., прозаик, переводчик. Родилась в Москве. Ее отец, Иван Владимирович,- профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед; стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств имени императора Александра 3 при Московском императорском университете (в настоящее время- Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). Мать, Мария Мейн, была пианисткой, ученицей Антона Рубинштейна. Марина начала писать стихи- не только на русском, но и на французском и немецком языках- еще в шестилетнем возрасте. Трудная и несчастливая судьба одной из величайших русских поэтесс общеизвестна. Не требует особых доказательств и автобиографичность ее произведений. Уже в 1909 г. в условиях полного материального благополучия юная Марина в день своего рождения в стихотворении, озаглавленном «Молитва», просит: О, дай мне умереть, покуда Вся жизнь как книга для меня… …дай мне смерть- в семнадцать лет![1] Вот первая версия рассказа об этом событии в изложении сестры Цветаевой- Анастасии Ивановны: «Это было в театре, на представлении «Орленка» Ростана. Револьвер дол осечку. После этого неудачного выстрела она приехала в Тарусу к Тьо (гувернантке Марии Александровны) и сказала: «Не удалось»»[2]. Характерен для поэзии Цветаевой мотив обращения к будущему читателю «из-под земли», то есть после своей смерти: Посвящаю эти строки Тем, кто мне устроит гроб. Приоткрою мой высокий Ненавистный лоб.[3] Измененная без нужды, С венчиком на лбу, Собственному сердцу чуждой Буду я в гробу.[4] Настанет день, когда я исчезну С поверхности земли…[5] Приведем небольшую подборку цитат из стихотворений, написанных в возрасте 23-28 лет, то есть за три года до и три года после революции. Заметим, что это катастрофическое событие, которое в бытовом плане буквально перевернуло всю жизнь Цветаевой, совсем не изменило общей тональности ее поэзии. 1915 год.  Ненасытим мой голод На грусть, на страсть, на смерть.[6] 1916 год.  Что давным-давно уж я во гробе Досмотрела свой огромный сон[7]. 1917 год.  Боюсь Я завтра утром- мертвой встану[8]. 1918 год.  Я и жизнь маню, я и смерть маню В легкий дар моему огню[9]. 1919 год.  Как два костра, глаза твои я вижу, Пылающие мне в могилу- в ад[10]. 1920 год.  Мне ж от Бога будет сон дарован В безымянном, но честном гробу[11]. Еще до потери в результате революции своего состояния, будучи беременной второй дочерью, Цветаева мечтает о …смерти! Все же в час как леденеет твердь Я мечтаю о тебе, о смерти. О твоей прохладной благодати- Как мечтает о своей кровати Человек, уставший от объятий[12]. Послереволюционные бытовые трудности также «поддерживали» ее состояние. Летом 1920 г. Цветаева пишет: Что-то цепью за мной волочится, Скоро громом начнет греметь. - Как мне хочется, Как мне хочется Потихонечку умереть![13] Опять предвидение? Поначалу так и получилось: на ее самоубийство, произошедшее в самые трудные годы войны, практически никто и внимания не обратил. Зато позже- резонанс на десятилетия! В 1922 г. вырвавшись из «Совдепии», попав в свою любимую Германию, обретя давно не виденного мужа, казалось, можно было бы и порадоваться, глядя с балкона отеля «Траутенаухауз» на чистенькую берлинскую улочку. Но и здесь взгляд Цветаевой- взгляд потенциального самоубийцы: Ах, с откровенного отвеса- Вниз- чтобы в прах и в смоль![14] У нее даже чувство радости принимает, если можно так выразиться, депрессивные формы выражения. Например, чтобы выразить ощущение своей радости после эмиграции из России, она пишет Борису Пастернаку: «Немножко как на том свете».  А вот строчка из «Поэмы Конца»: Жизнь- это место, где жить нельзя[15]. Мысль о своем неумении приспособиться к жизни («ибо- мимо родилась времени») звучит и в письме, написанном в 1923 г.: «Я не люблю земной жизни; никогда ее не любила, в особенности- людей. Я люблю небо и ангелов: там и с ними ы я умела». У Цветаевой даже проявления Эроса пропитаны Танатосом: «Я в любви умела только одно: дико страдать- и петь…Я одно вообще не умела- жить». В постель иду как в прорубь… В постель иду как в пропасть: Перины- без перил![16] «Парадоксально, но счастье отнимало у нее певческий дар…По-видимому, 1927 год, когда была создана «Поэма Воздуха», был по разным причинам временем наитяжелейшей тоски по родине…Вот из этого-то великого горя, душившего все ее существо, и возникла одна из самых странных, одна из самых трудных и загадочных поэм Цветаевой- «Поэма Воздуха»[17]. «Сама она была убеждена, что беда углубляет творчество, она вообще считала несчастье необходимым компонентом творчества»[18]. И в одном из писем подтверждает: «Самое сильное чувство во мне- тоска. Может быть иных у меня и нет»[19]. На произошедшее в это время в России самоубийство Сергея Есенина Цветаева откликается с естественным сочувствием и неестественной нескрываемой завистью: -Помереть в отдельной комнате!- Скольких лет моих? Лет ста? Каждодневная мечта[20]. Марина Цветаева повесилась не в комфортабельной гостинице, а в чужой деревенской избе. Накануне в записной книжке Цветаевой появляется следующая запись: «Никто не видит- не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами крюк, но его нет, потому что везде электричество…Я год примеряю- смерть»[21]. В феврале 1941 г., еще до начала войны и отчаяния эвакуационного периода она подводит окончательный расчет с жизнью:  Пора снимать янтарь[22], Пора менять словарь, Пора гасить фонарь Наддверный…[23] Цветаева совершила самоубийство в состоянии депрессии. По мнению суицидологов (Д. И. Шустов), присутствующая «тенденция выбора места суицида внутри жилища- своего рода последний «крик о помощи». На основании анализа стихотворного и эпистолярного материала Цветаевой можно прийти к выводу, что влечение к смерти у нее могло явиться одним из подсознательных источников творческого процесса. Танатос пронизывает большую часть ее поэтического наследия, своеобразно окрашивая его в депрессивные тона. Влечение к смерти у Цветаевой шире нозологического определения эндогенной депрессии, которая, безусловно, имела место. [1] Цветаева М. И.// Собр. соч. в 7 тт. Т. 1. М.: Эллис Лак, 1994. С. 32-33. [2][2] Лосская В. Н. Марина Цветаева в жизни. Неизданные воспоминания современников. М.: Культура и традиции, 1992. С. 35. [3] Цветаева была недовольна своей наружностью: лицо ей казалось слишком круглым, румянец- слишком ярким, лоб- слишком высоким. Заметим, что Цветаевой не нравились в себе наиболее зримые и яркие проявления жизни, что характерно для депрессивных больных. [4] Цветаева М. И.// Собр. соч. в 7 тт. Т. 1. М.: Эллис Лак, 1994. С. 176. [5] Там же. С. 190. [6] Там же. С. 246. [7] Там же. С. 326. [8] Там же. С. 366. [9] Там же. С. 424. [10] Там же. С. 481. [11] Там же. С. 538. [12] Там же. С. 331. [13] Там же. С. 555. [14] Там же. Т. 2. С. 120. [15] Там же. Т. 3. С. 48. [16] Там же. Т. 2. С. 245. [17] Павловский А. И. Куст рябины. О поэзии Марины Цветаевой. Л.: Советский писатель, 1989. С. 330. [18] Лосская В. Н. Марина Цветаева в жизни. Неизданные воспоминания современников. М.: Культура и традиции, 1992. С. 252. [19] Цветаева М. И.// Собр. соч. в 7 тт. Т. 6. М.: Эллис Лак, 1995. С. 756. [20] Там же. Т. 2, С. 262. [21] Там же. С. 610. [22] Янтарь был любимым камнем Цветаевой. [23] Цветаева М. И.// Собр. соч. в 7 тт. Т. 4. М.: Эллис Лак, 1994. С. 368.


Эрнест Миллер Хемингуэй


Эрнест Миллер Хемингуэй (1899-1961)- американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1954). Широкое признание Хемингуэй получил благодаря своим романам и многочисленным рассказам, с одной стороны, и своей жизни, полной приключений и неожиданностей,- с другой. Его стиль, краткий и насыщенный, значительно повлиял на литературу 20 в. Сам образ автора представляется как воплощение жизнелюбия, сгусток заразительной энергии, которой хватало как на творчество, так и на разнообразные увлечения. Хемингуэй страдал передающимися по наследству аффективными нарушениями: его отец покончил жизнь самоубийством. Личность отца, его жизнь и трагический конец будут всегда волновать писателя. Нарушения начались у Хемингуэя сначала как легкие колебания настроения, протекавшие в рамках циклотимии, и длительные гипоманиакальные состояния носили творчески продуктивный характер. Его увлечений было не счесть- бокс, охота, война. О своем увлечении боксом он говорил, что «бокс научил меня никогда не оставаться лежать, всегда быть готовым вновь атаковать…быстро и жестко, подобно быку». «Он упорно культивировал свой образ, возводя его в масштаб героя гомеровского эпоса…У него было четыре жены и бесчисленное количество ослепительных юных подруг»[1]. Как писатель, Хемингуэй был, однако, чрезвычайно дисциплинирован и мог работать от зари до полудня или до двух часов дня и только затем отправляться на рыбалку или охоту. Подобная повышенная энергичность редко имеет нормальную в психическом отношении природу. Так что не удивительно, что Хемингуэй- наиболее известный из современных писателей, страдавших маниакально-депрессивным психозом. Его эксцентричные поступки, которые он совершал в состоянии возбуждения или резких спадов настроения, его эпатажное поведение вызывали сенсации национального масштаба. Патологическая конституция писателя была такова, что «избыток энергии, если она не находила выхода, приносила ему мучения. Когда он не писал, то дрался, увлекался глубоководной морской охотой, охотился на диких зверей и т. д., то есть занимал себя до тех пор, пока чувствовал потребность в движении. Периоды такой сверхчеловеческой активности сменялись депрессиями. Тяжелые запои, случавшиеся в это время, можно рассматривать как попытки самолечения. Первый серьезный приступ депрессивного психоза начался вскоре после Первой мировой войны»[2].  Начиная с 1930- гг. Хемингуэй, находясь в состоянии депрессии, неоднократно заявлял, что хочет покончить жизнь самоубийством. Никто, разумеется, не принимал его слова всерьез. Начиная с середины 1950-х гг. писатель испытывал сильную алкогольную зависимость. Он «напивался каждую ночь шотландским виски или красным вином и был совсем плох, когда соглашался наконец идти к себе в номер…Выпитая с утра текила или водка частично восстанавливала его силы ко времени ленча»[3]. В данном случае речь идет о том клиническом симптоме алкогольной зависимость, который называется абстинентным синдромом. Став лауреатом Нобелевской премии, Хемингуэй столь знаменательной событие в своей  жизни воспринял на редкость своеобразно. Он заявил, что рассматривает это награждение как «попытку убить его как писателя», потому что, по его мнению, никто из писателей, получивших Нобелевскую премию, «не написал потом ничего, что стоило бы читать». Лауреат не отказался от премии, но не поехал в Стокгольм, чтобы получить ее лично, к этому времени уже всем был известен его страх перед публичными выступлениями. Когда в сентябре 1960 г. писатель отправился в Испанию, он пребывал в состоянии явного психического расстройства. Его мучили страхи, ночные кошмары, появился бред преследования. Наконец друзья уговорили его вылететь обратно в  Нью-Йорк. «Эрнест все время волновался, ему казалось, что за ним следят агенты Федерального бюро расследования, что местная полиция хочет арестовать его…Состояние Хемингуэя все ухудшалось. Появилась затрудненность речи, он с трудом связывал слова в фразы…30 ноября…врач и старый приятель Эрнеста…самолетом отвез его в Рочестер в штате Миннесота, где под чужим именем во избежание газетной шумихи уложил в клинику Мэйо…Но настоящим его несчастьем…было нечто более серьезное- нервное расстройство, вызывавшее в нем чувство постоянной подавленности…состояние депрессии не проходило, и его стали лечить электрошоком»[4]. В декабре 1960 г. Хемингуэю провели восемь сеансов электрошоковой терапии. Это метод использовался при лечении тяжелых депрессий, но как не посочувствовать писателю, который восклицал: «Какой смысл в том, чтобы разрушать мою голову, подрывать мою память- мое главное достояние- и выводить меня из строя. Это великолепный курс лечения, но при этом теряется пациент»[5]. В апреле 1961 г. писатель совершил первую попытку застрелиться. Он попадает в больницу, где каждые три часа ему дают сильное успокоительное средство и возле кровати круглосуточно дежурят сиделки. Но через три месяца, утром ( по утрам у депрессивных пациентов, как правило, особенно плохое самочувствие), Хемингуэй снова взял одно из самых любимых своих ружей, уложил два патрона в оба ствола, вставил дула в рот и нажал курок. Творческая активность Эрнеста Хемингуэя напрямую зависела от доминирующего фона настроения и повышалась в гипоманиакальном состоянии. В 16 лет он уже писал стихи и рассказы в школьные журналы. В молодости обладал поистине завидной энергией. Работая журналистом, выдавал репортажи за двоих, и никогда в конце дня не выглядел усталым. Как это не покажется странным, но творческий процесс у писателя отнюдь не носил лихорадочного характера. В 1925 г. Хемингуэй сказал одному своему приятелю: «Я пишу медленно и с большим трудом, и для этого моя голова не должна быть ничем забита. Когда я пишу, я должен переживать все это». В этом переживании, по всей вероятности, и заключалась его гениальная способность к воссозданию действительности. «Работал он по утрам в спальне, где в сете была прикреплена маленькая конторка, на которой хватало места только для стопки бумаги и нескольких карандашей, писал стоя. Иногда пользовался пишущей машинкой. Рядом на стене висел лист бумаги, на котором он в конце каждого рабочего дня записывал итог работы- количество написанных слов»[6].  Некоторые биографы считают, что самоубийство его отца повлекло изменение подхода автора к судьбе своих героев: с 1928 г. практически все мужские персонажи Хемингуэя умирают насильственной смертью.  Таким образом, можно предположить,  что на фоне циклотимии у Хемингуэя постепенно сформировалось чередование очерченных маниакальных и депрессивных фаз, которые уже достигали уровня маниакально-депрессивного психоза. Несмотря на проводимое лечение, болезнь стала приобретать прогрессирующий характер, а аффективные фазы проявлялись психотическими приступами. В таких условиях продуктивное литературное творчество сделалось невозможным. К тому же в 1960 г. писатель ослеп, что наверняка усугубило его депрессию. В случае с Хемингуэем мы встречаемся с подсознательным выбором формы смерти, с повторением так называемого семейного сценария: писатель застрелился из того же самого ружья, что и его отец. [1] Паскуаль А. Эрнест Хемингуэй. М.: АСТ, Транзиткнига, 2006. С. 14. [2] Fiever R. Moodswing. The Third Revolution in Psychiatry. New York: W. Morrow & Co, 1975. C. 58. [3] Хотчнер А. Е. Папа Хемингуэй.// Хемингуэй в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература; ТЕРРА, 1994. С. 465-466. [4] Грибанов Б. Т. Эрнест Хемингуэй. М.: Молодая гвардия, 1971. С. 438-439. [5] Хотчнер А. Е. Папа Хемингуэй.// Хемингуэй в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература; ТЕРРА, 1994. С. 497. [6] Грибанов Б. Т. Эрнест Хемингуэй. М.: Молодая гвардия, 1971. С. 186.

Ги де Мопассан ( 1850-1893)



- французский писатель, гениальный романист и автор новелл, которые по праву считаются шедеврами мировой литературы, один из последних великих реалистов 19 в. Его болезнь может служить примером т. н. вторичной депрессии, которая возникает как симптом развивающегося психического расстройства- прогрессивного паралича. У Мопассана имела место психопатологически отягощенная наследственность. Отец, по природе своей ловелас, оставил мать и едва узнавал сына, хотя и не ссорились с ним. Мать «страдала истеро-эпилептическими припадками, во время которых она впадала в страшное возбуждение. Пыталась неудачно покончить самоубийством путем повешения и путем отравления опием[1]». В 1877 г. Мопассан радостно сообщает своему другу: «У меня сифилис, наконец-то настоящий, а не жалкий насморк…нет, нет, самый настоящий сифилис, от которого умер Франсуа 1»[2]. Подобно большинству своих современников, он считал, что сифилис не обязательно заразен и вылечиться от этой болезни можно, принимая пилюли с ртутью и йодистым калием. Но уже с 1879 г. у Мопассана отмечаются без видимой причины сменяющие друг друга приступы маниакального и депрессивного состояния, он легко переходит от бурного веселья к беспросветному унынию. Прогрессивно нарастающие эмоциональные нарушения были обусловлены органическим (вернее, инфекционным) поражением головного мозга сифилитическими спирохетами. Но диагностика того времени при отсутствии лабораторных исследований, разумеется, была не на высоте, поэтому писателю упорно выставляли диагноз «неврастения», хотя уже появлялись бредовые идеи величия»[3]. Несмотря на эту «неврастению», частую бессонницу и постоянные головные боли, он в период между 1880 и 1890 г. написал свои лучшие произведения. С 1884 г. у Мопассана усиливаются потребность в одиночестве и отвращение к жизни. С 1885 г. (в 35 лет!) начинается расстройство зрения, и он вынужден сократить свою творческую деятельность. Все его последние произведения наполнены тоской и печалью. В 1887 г. «тысячу раз приходя в отчаяние от боли, которую причиняют ему глаза, от бесконечных мигреней, от галлюцинаций, холодно взвешивая возможность победы безумия, Ги думает о самоубийстве. Он говорит об этом почти теми же словами, что и его герои»[4]. Сифилис головного мозга на первых этапах часто проявляется расстройством эмоциональной сферы. Так и у Мопассана «шутовская эйфория сменяется периодами глубокой депрессии, все более частыми и длительными. <…> бурная подвижность и неутомимые физические упражнения сменялись периодом депрессии и упадка. Душа общества, весельчак вдруг преображался в существо апатичное и унылое»[5]. Задолго до помещения в психиатрическую лечебницу состояния тоскливости у Мопассана стали усиливаться до такой степени, что приходили мысли о самоубийстве, которое он и попытался в конце концов осуществить. За несколько дней до попытки суицида Мопассан пишет: «Я чувствую себя все хуже и хуже, не могу ничего есть, голова идет кругом…Я умираю. Я думаю, что через два дня меня не будет в живых»[6]. В начале января 1892 г. Мопассан находился в гостях у матери. Ночью пытался покончить с собою, нанеся глубокую рану ножом в горло, после чего был помещен в психиатрическую больницу.  Попытка суицида не удалась, он был спасен, но уже никогда больше не вернулся к сознательной жизни. Через полтора года Мопассан умер в лечебнице. С первых же шагов литературной деятельности пессимизм стал основой его произведений, в которых «дало себя чувствовать то мрачное настроение, которое в нем постепенно усиливалось… Постоянным спутником произведений Мопассана, особливо позднейших, является страх смерти. С каким-то болезненным упорством он описывает последние минуты многих из своих персонажей, изображая различные способы смерти»[7].  W. Lange-Eichbaum и W. Kurth[8] считают, что в 1882-1885 гг. у Мопассана произошел резкий подъем творческой продуктивности благодаря психическим нарушениям. Они убеждены, что его «произведения, из-за патологического компонента (нарушения настроения, галлюцинации и т. д.) интересны и оригинальны по содержанию, но форма более уже повреждена». [1] Сегалин Г. В. Патогенез и биогенез великих и замечательных людей.// Клинический архив гениальности и одаренности (эвропатологии), 1925. Вып. 1, т. 1, с. 5-58.  [2] Лану А. Мопассан. М.: ТЕРРА, 1997. С. 134. [3] Vierordt H. Medizinisches aus der Geschihte. 3. Auflage. Tubingen: Verlag der H. Lauppschen Buchhandlung, 1910.C. 174. [4] Лану А. Мопассан. М.: ТЕРРА, 1997. С. 253. [5] Там же. С. 87, 315. [6] Зиновьев П. М. Душевные болезни в картинах и образах (психозы, их сущность и формы проявления)/ Под ред. П. Б. Ганнушкина. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1927. С. 39. [7] Булгаков Ф. И. Ги де Мопассан. Полн. собр. соч. и письма. В 15 тт. Т. 12. СПБ: Просвещение, 1910. С. 196, 208. [8] Lange –Eichbaum W., Kurth W. Genie,  Irrsinn und Ruhm. Genie-Mythus und Pathographie des Genies. 6. Aufl. Munchen-Basel: Reinhardt, 1967. C. 461.

Генрик Ибсен (1828-1906)



- норвежский драматург, поэт, публицист и один из создателей национального норвежского театра. Судьба «наградила» его наследственной психопатологией по линии матери, которая отличалась замкнутостью и нелюдимостью. Существует легенда, что настоящим отцом Ибсена был талантливый поэт, который хвалился этим фактом в состоянии опьянения. Генрик рано обнаружил необычайную для ребенка серьезность. Он не любил играть и не резвился, как другие дети. «Все это развило в нем замкнутость и нелюдимость, задатки которых были в нем наследственными; это заставило его глубже уйти в себя, сделало молчаливым, серьезным и тихим. Жизнь для него не заключалась в общении с другими; его жизнь сосредоточивалась в мире мыслей и грез»[1]. Банкротство и ранняя смерть отца оставили семью без средств к существованию. Жестокость матери, горечь нищенства и унижений, неудачи первых творческих начинаний- все это наложило отпечаток на его характер. На протяжении ряда лет дела у Ибсена шли неважно. Драматург становился все более неряшливым, запустил свою работу, не являлся на заседание дирекции Норвежского театра, которую возглавлял. Случалось, что подвыпивший Ибсен сидел в одном из кабачков в то самое время, когда ему надлежало выступать с отчетом на заседании правления. Ко всему прочему Генрик Ибсен считал себя больным. В то время его болезнь толковали по-разному, чаще всего упоминалась «нервная лихорадка»; сейчас нам ясно: это была депрессия, тяжелая, угнетающая депрессия»[2]. Веками люди прибегали к спиртному как антидепрессанту, не избежал этой традиции и наш герой. Бывало, что в пьяном виде Ибсен устраивал на улице скандал, и жене приходилось отводить его домой. Много лет он оставался в высшей степени уязвимым и ранимым, а его психическое состояние было крайне неустойчивым: веселая общительность сменялась приступами буйной ярости, наивная восторженность- почти мелочной мстительностью. У Ибсена мы находим своеобразную теорию о природе гения, согласно которой главным его качеством является способность к страданию. Один из героев пьесы Ибсена говорит: «Искусству скальда не учатся. Я получил дар к страданию и стал певцом»[3]. Никто из психиатров не устанавливал драматургу диагноз маниакально-депрессивного психоза. Но «даже во второй, триумфальной половине своей жизни маятник его настроений раскачивался от остро переживаемого комплекса неполноценности до мании величия»[4]. В приступах депрессии он переживал острое чувство бесплодности, а в маниакальных состояниях «входил в вечность». В 1899 г. Генрик Ибсен написал пьесу, которая называлась «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», добавив к ней подзаголовок «Драматический эпилог». Вскоре он перенес кровоизлияние в мозг, его парализовало, и последние семь лет Ибсен прожил совершенно беспомощным, не написав больше ни единой строки. Таким образом, можно предположить, что в первые десятилетия жизни Ибсен представлял собой типичную шизоидную личность. Впоследствии на фоне личностного расстройства стали развиваться клинически очерченные депрессивные эпизоды, которые чередовались с гипоманиакальными. Так что предположение о легкой форме биполярного аффективного расстройства у Ибсена вполне допустимо. [1] Ганзен А. И П. Жизнь и литературная деятельность Ибсена. Ибсен Г. Полн. собр. соч. В 4 тт. (приложение к «Ниве»). Т. 4. СПб: Изд. т-ва А. Ф. Маркс, 1909. С. 555-556. [2] Хейберг Х. Генрик Ибсен. М.: Искусство, 1975. С. 88. [3] Арнаудов М. Психология литературного творчества. М.: Прогресс, 1970. С. 196. [4] Гарин И. И. Век Джойса. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2002. С. 45.

Михаил Михайлович Зощенко (1895-1958)



- писатель-сатирик, переводчик, создавший неповторимые образы героев-обывателей с примитивным взглядом на окружающее и обвиненный в 1946 г. в клевете на советскую действительность, уже много лет ассоциируется в нашем воображении с искрометным юмором. Но Зощенко не первый и не последний писатель-сатирик, чей характер и судьба оказались далеко не юмористическими. Уничтожающая критика секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова была Зощенко, если можно так выразиться, «вполне заслужена». Писал бы меньше фельетонов и больше верноподданнических «Рассказов о Ленине», и жизнь сложилась бы благополучнее. Личность Михаила Зощенко- достаточно сложная в психопатологическом отношении. В подходящем для бурных эмоциональных реакций возрасте, в 18 лет, Зощенко, получив на выпускных экзаменах «единицу», попытался в первый раз покончить жизнь самоубийством, для чего проглотил кристаллы сулемы. В своей «Автобиографии» писатель делает многозначительную поправку причины суицидальной попытки: «Скорей от бешенства, чем от отчаяния»[1]. Его психическая несостоятельность бросается в глаза из перечисленных им самим биографических событий: «Арестован- 6 раз. К смерти приговорен- 1 раз. Ранен- 3 раза. Самоубийством кончал- 2 раза. Били- три раза. И также бесконечные скитания и профессии»[2]. Даже с учетом того беспокойного времени это явный перебор. Геройская служба в армии (офицер и кавалер четырех боевых орденов- Святого Станислава и Святой Анны!) не повлияла положительным образом на психопатологическое развитие личности. Уже армейские врачи неоднократно устанавливали Зощенко диагноз «неврастения», а его ипохондричность и периодические депрессии все больше бросались в глаза окружающим. В середине 1920-х годов, будучи в зените своей писательской славы, по воспоминаниям Корнея Чуковского, Зощенко живет «одиноко, замкнуто, насуплено. Жена его живет отдельно. Он уже несколько дней не был у нее. Готовит он себе сам на керосинке, убирает свою комнату сам и в страшной ипохондрии смотрит на все существующее. «Ну на что мне моя «слава»,- говорил он. –Только мешает! Звонят по телефону, пишут письма! К чему? На письма надо отвечать, а это такая тоска!»[3]. Супруга Зощенко прощала мужу все, потому что понимала: это не дурной характер, это- болезнь. По той же причине терпела она и его измены, так как «бесконечными любовными похождениями он старался заглушить хандру»[4].  Следует заметить, что именно в это время, с 1922 по 1926 г.- вышло 25 сборников рассказов Зощенко. За 5 лет- 25 книг! Здесь, однако, уместно привести замечание самого писателя: «От хорошей жизни писателем не становятся. Надо что-то претерпеть или вообще быть больным»[5]. Заболевание продолжало прогрессировать, лекарства не помогали, от прописанных водных процедур становилось хуже. Кризис наступил в 1926 г., когда писатель почти перестал есть и чуть не погиб от голода. В 1928 г. ипохондрическая депрессия одолевает Зощенко до такой степени, что он не в силах работать, и ему приходится отказываться от уже заключенных договоров. Как все невротики, он не скрывает своей болезни, постоянно упоминая о ней в письмах и разговорах. Психический недуг Зощенко подтолкнул его к оригинальному творческому подходу. Он решил написать «жизнерадостную книгу», чтобы «стать как другие люди». Первым шагом к грядущей смене курса стала повесть «Перед восходом солнца». Обратим внимание на примечательное совпадение- смена литературного направления происходила у Зощенко одновременно с ходом исцеления от депрессии. Такая синхронность наталкивает на предположение, что это не просто совпадение, что имело место не просто независимые друг от друга параллельные процессы. Талант и невротическое состояние оказались у Зощенко в соседстве и взаимодействии, поскольку имели общую основу- крайне чувствительную психику. Итак, писатель решил бороться со своей депрессией самостоятельно. В основу подхода Зощенко положил учение академика И. П. Павлова и теорию Зигмунда Фрейда, выкинув из нее «лжеучение» о детской сексуальности и Эдиповом комплексе. Самолечение, как это часто бывает у творческих личностей, переплелось с творчеством. Интерес, вызванный психоанализом, послужил первой ступенькой к написанию знаменитой «психотерапевтической» книги «Перед восходом солнца». В ней Зощенко раскрывает потаенные уголки своей души. Он пытается разобраться в соей меланхолии, исследуя случаи из жизни, которые, по его мнению, послужили причиной его душевного расстройства. Однако повесть вызвала такой скандал, что уже начатая публикация была прервана и ее вторую часть- «Повесть о разуме- опубликовали только в 1972 г. Зощенко обратился с письмом к Сталину, прося его лично ознакомится с книгой и не верить критикам. Ответом стал очередной поток ругани в журнале «Большевик», где повесть была названа «галиматьей», нужной лишь врагам нашей родины». В августе 1946 г. появилось Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором подверглись жесточайшей критике редакции обоих журналов «за предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературу». Жданов о повести «Перед восходом солнца» выразился так: «В этой повести Зощенко выворачивает свою подлую душонку, делая это с наслаждением, со смакованием». Его доклад послужил сигналом к исключению Зощенко из Союза писателей СССР. Исследуя в повести собственную сферу бессознательного, Зощенко предвосхитил ряд научных исследований в этой области. В настоящее время получил распространение психотерапевтический метод «терапия творческим самовыражением», предложенный отечественным психиатром М. Е. Бурно. Он применяется для лечения людей с тягостным переживанием своей неполноценности, с тревожными и депрессивными расстройствами. В основе «терапии творческим самовыражением» лежат две идеи. Первая заключается в том, что человек, страдающий психопатологическим расстройством, может узнать и понять особенность своего характера, своих психических расстройств. Вторая идея состоит в том, что, узнав сильные и слабые стороны своего характера, пациент может смягчать свое состояние, так ка любое творчество высвобождает большое количество позитивной энергии, любое творчество целебно. Сказанное в полной мере можно отнести к Зощенко. Однако, излечившись, Зощенко в определенной степени себя обокрал, т. к. напрочь лишился чувства юмора. Этот факт подтверждает и относящееся к 1953 г. воспоминание композитора Евгения Шварца: «Рассуждения его очень уж не подходили на сочинения. В них начисто отсутствовало чувство юмора. Они отвечали строгой и суровой, и, как бы точнее сказать, болезненной стороне его существа»[6]. С психиатрической точки зрения правомерно квалифицировать этот феномен как эмоциональное снижение личности, которое постепенно развивается в процессе течения, например, шизофрении. Получается, что гениальным сатириком Зощенко был, пока не избавился от своей депрессии. Произведения, созданные им в 1950-е гг., уже мало чем отличаются от соседствующих с ними на журнальных страницах рассказов и фельетонов других авторов. Еще раз подчеркнем интересный в эвристическом плане факт: пока писатель страдал депрессивным неврозом, он создавал великолепные сатирические произведения. Излечившись, потерял этот дар. [1] Зощенко М. М. Автобиография// Лицо и маска Михаила Зощенко. Сборник. М.: Олимп-ППП, 1994. С. 13. [2] Гриневич В. С. Искусство современной эпохи в свете психопатологии.//Клинический архив гениальности и одаренности (Эвропатологии). 1928. вып. 1, Т. 4, С. 49. [3] Чуковский К. И. Дневник. (1901-1929). М.: Советский писатель, 1991. С. 363. [4] Лыкова И. История одной болезни.// «Цитата. Классики глазами современников.№5-6. 2008. С. 48. [5][5] Слонимский М. Л. Воспоминания. Слонимский М. Л. Собр. соч. В 4 тт. Т. 4. Л.: Советский писатель, 1970. С. 48. [6] Шварц Е. Л. «Живу беспокойно…» Из дневников. Л.: Советский писатель, 1990. С. 288.

Иоганн Вольфганг Гете Иоганн Вольфганг Гете (1749-1832) был не только основоположником немецкой литературы Нового времени, но и государственным деятелем, мыслителем и естествоиспытателем.  Отец его был императорским советником, бывшим адвокатом, мать- дочь городского старшины. Отец Гете был педантичным, требовательным, неэмоциональным, но честным человеком. От него сыну впоследствии передались тяга к знаниям, скрупулезное внимание к деталям, аккуратность и стоицизм. Мать привила своему сыну любовь к сочинению историй, она была для Гете образцом сердечной теплоты, мудрости и заботы.  Дом Гете был хорошо обставлен, там была обширная библиотека, благодаря которой писатель рано познакомился с «Илиадой», с «Метаморфозами» Овидия, прочитал в оригинале сочинения Вергилия и многих поэтов-современников. В раннем возрасте увлекался классической поэзией, театром. 1765 г., будучи студентом Лейпцигского университета, начал писать. В 1770 г. перешел в Страсбургский университет, где заканчивает свое юридическое образование и вместе с тем занимается медициной и естественными науками. Личность Гете анализировали многие психиатры, и практически все сходились в том, что у него присутствовали как гипоманиакальные, так и субдепрессивные фазы. Так что склонность к циклоидности у поэта можно считать еще самой благоприятной формой имевшейся психопатологической отягощенности. Уникальны обстоятельства рождения будущего гения. Гете родился в состоянии асфиксии- удушья, которое возникает в ходе трудных родов. Асфиксия приводит к тому, что организм новорожденного получает недостаточно кислорода, происходит его отравление из-за избытка углекислого газа в крови и тканях. Это особенно опасно для мозга и часто сказывается на умственном развитии ребенка. По всем меркам даже сегодняшней медицины Гете должен был вырасти человеком с задержкой психического развития. Но он стал гением! В юности Гете характеризовался как «надменный фантазер… и щеголь; но на его роскошных нарядах лежит печать столь нелепого вкуса, что он всегда выделяется среди всех студентов»[1]. Основные свойства его личности в это время- ветреный, рассеянный, непостоянный, вспыльчивый, причудливый, неуравновешенный, таким он остался в памяти очевидцев. «Его настроение беспрестанно колебалось, а длительные периоды духовной бесплодности и застоя прерывались короткими периодами душевного, эротического и поэтического возбуждения с упорядоченной цикличностью»[2]. Так и со мной: вдруг скорбь и тоска овладевают сердцем[3]. (Гете) в 1766 г. в очередном гипоманиакальном состоянии неожиданно для всех проявляется гениальность юноши, прежде невидимая за его причудами. Гете берется за грандиозные замыслы, но все начатые произведения остаются незавершенными. Однако в бурном творческом потоке за один месяц рождается без всякого плана и без единого наброска роман «Страдания молодого Вертера». «Мы смело можем принять душевное состояние Вертера, изображенное в первой части романа, за душевное состояние самого Гете»[4],- считают биографы Гете. Некоторые авторы сообщают, что когда он писал своего Вертера, то так глубоко перевоплотился в психику героя, что «долгое время носился с мыслью о самоубийстве, выжидая лишь благоприятной минуты, и никогда не ложился спать без того, чтобы не класть рядом с собой кинжал»[5]. «Жизненная кривая» Гете аналогична кривой маниакально-депрессивного больного: «то возрастающая в течение года творческая «засуха», поэтическая бесплодность, одиночество и дурное настроение, то внезапные импульсивные поступки, рискованные действия беспокойного поведения, бесшабашная жажда жизни, эротическое возбуждение и гениальная продуктивность, а затем- повторный спад»[6]. Таким образом, эмоциональная циркулярность если и не способствовала проявлению его гениальности, то, безусловно, постоянно влияла на механизм творческого процесса. В приведенном материале видна зависимость творчества от доминирующего эмоционального фона. «Длительные периоды эндогенного дурного настроения позволяют думать о легкой циклофрении»[7]. Учитывая успешную карьеру Гете как государственного чиновника, многие авторы объявляют его эталоном «здорового гения». Но это далеко не так: колебания настроения у Гете явно происходили в рамках вполне конкретного расстройства- циклотимии. И надо признать- к счастью для мировой культуры. [1] Людвиг Э. Гете. М.: Молодая гвардия, 1965. С. 8. [2][2] Kretschmer E. genial Menschen. 2. Aufl. Berlin: Springer, 1931. C. 114. [3] Цит. по кн.: Людвиг Э. Гете. М.: Молодая гвардия, 1965. С. 268. [4] Людвиг Э. Гете. М.: Молодая гвардия, 1965., С. 82. [5] Грузенберг С. А. Гений и творчество. Основы теории и психологии творчества. Л.: Изв-во П. П. Сойкина, 1924. С. 70. [6] Kretschmer E. Genialt Menschen. 2. Aufl. Berlin: Springer, 1931. C. 122. [7] Lange-Eichbaum W.,Kurth W. Genie, Irrsinn und Ruhm.Genie-Mythus und Pathographie des Genies. 6.Aufl. Munchen-Basel: Reinhardt, 1967. C. 371.

Всеволод Гаршин Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888)- один из тех, кто в состоянии депрессии покончил жизнь самоубийством. Тяжелая психиатрически отягощенная наследственность исключала возможность вырасти ему психически здоровым человеком: в роду- циркулярные психозы, самоубийства, алкоголизм, прогрессивный паралич. Всеволод с детства отличался впечатлительностью и склонностью к грусти. В концу 1872г., когда он перешел в последний класс гимназии, произошла манифестация того психического расстройства, которое у него периодически обострялось и в конце концов послужило причиной гибели. Сейчас уверенно можно говорить, что речь идет о биполярном аффективном расстройстве (маниакально-депрессивном психозе). Началось заболевание по маниакальному типу- с сильного возбуждения и повышенной деятельности. Квартиру брата Гаршин превратил в лабораторию, придавал своим опытам мировое значение и старался привлечь к ним можно больше внимания посторонних. Его поведение стало настолько неадекватным, что юношу пришлось поместить в больницу Св. Николая в Санкт-Петербурге. Все последующие маниакальные фазы болезни у него после переходного нормального периода чередовались с депрессивными. Депрессивные состояния у Гаршина выражались в следующей симптоматике: мучительная тоска, «страшная апатия», бессонница и упадок сил. Самое простое действие требовало большого напряжения. В депрессии Гаршин изменялся и физически: он горбился, голос становился слабым, походка вялой, ходил, «понуря голову, и, казалось, даже идти было для него неприятным и болезненным трудом»[1]. Целый день не мог ничего делать, а по ночам лежал до самого утра, страдая от бессонницы. Ничто не радовало его, само ощущение удовольствия становилось недоступным. У последнего состояния есть красиво звучащее на латыни название- «anaesthesia dolorosa psychica» («скорбное психическое бесчувствие») или на современном языке психиатров- депрессивная деперсонализация. В феврале 1880 г. Гаршин обратился с просьбой о помиловании террориста, который покушался на графа М. Т. Лорис-Меликова, но получил отказ. «Позже охрипший, не переставая плакать, он рассказывал ужасную историю ( своего визита к диктатору), но не договаривал, прерывал, плакал и бегал в кухню под кран пить воду и мочить голову»[2]. После этого несколько дней плакал и наконец уехал из Петербурга. Очутился в Тульской губернии, бродил пешком, попал к Толстому в Ясную Поляну. Закончилось «путешествие» Гаршина тем, что родные, разыскав его, поместили в харьковскую больницу для душевнобольных (т.н. «Сабурова дача»). Это был один из самых тяжелых приступов психоза, потрясший его так сильно, что Гаршину потребовалось целых два года пребывания в лечебнице, чтобы приобрести относительное психическое равновесие. Как правило, эндогенные депрессии обострялись у Гаршина весной и длились по два месяца. В остальное время он был «совершенно нормален, полнел, молодел и чувствовал себя отлично»[3]. Последнее обострение заболевания писателя началось весной 1888 г. по обычному шаблону. Психиатр А. Я. Фрей по каким-то причинам (возможно, недооценил тяжесть состояния больного?) отказался положить писателя в больницу. После мучительной бессонной ночи, в припадке безумной тоски, он вышел из своей квартиры, спустился несколько вниз и бросился с лестницы. Творчество каждого писателя носит субъективный характер, но у Гаршина связь творчества с заболеванием приобретает крайний характер. Циклическое течение его психоза накладывает решающий отпечаток на творческую продуктивность, а зачастую и на содержание произведений. Профессор психиатрии Н. Н. Баженов, который одним из первых в начале 20в. заинтересовался литературным творчеством психически больных писателей, считал, что «этому же недугу мы обязаны в своем роде единственным художественным произведением…- «Красным цветком», в котором он изобразил до клинических тонкостей свое маниакальной состояние»[4]. Действительно, в рассказе клинически верно описана картина маниакальной спутанности сознания при маниакально-депрессивном психозе. Состояния депрессии полностью лишали Гаршина творческой способности. Его брат вспоминал: «Найдет беспредметная тоска, расшатаются нервы. И вдруг целая повесть, так пластично сложившаяся в поэтическом воображении, улетает из головы, не оставляя никакого следа. А сознание продолжает работать, раскрывая весь ужас несбывшегося замысла»[5]. Сам писатель в письме от 1881 г. подтверждал печальное следствие депрессивного состояния: «Мое умение писать унесла болезнь безвозвратно. Я уже никогда ничего не напишу. А кроме этого- на что я способен!.. но что я писал в самом деле одними своими несчастными нервами и что каждая буква стоила мне капли крови, то это, право, не будет преувеличением»[6]. Известно, что гипомания встречается у многих великих людей и способствует интенсификации их творческой деятельности. Однако маниакально-депрессивный психоз- заболевание само по себе более тяжелое. У В. М. Гаршина описаны как маниакальные фазы, так и депрессивные; последняя депрессия, приобретя ажитированный характер, закончилась трагично- суицидом. [1] Фаусек В. А. Памяти Всеволода Михайловича Гаршина// Современники о В. М. Гаршине. Воспоминания. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1977. С. 52-86. [2] Короленко В. Г. Воспоминания о писателях// Короленко В. Г. Собр. соч. В 5 т. Т. 3. Л.: Художественная литература, 1990. С. 668. [3] Малышев М. Е. О Всеволоде Гаршине// Современники о В. М. Гаршине. Воспоминания. Саратов Изд-во Саратовского университета, 1977. С. 45. [4] Баженов Н. Н. Психиатрические беседы на литературные и общественные темы. М.: Тов-во типографии А. И. Мамонтова, 1903. С. 120. [5] Гаршин Е. М. В. М. Гаршин. Воспоминания.// Современники о В. М. Гаршине. Воспоминания. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1977. С. 35. [6] Цит. по кн.: Порудоминский В. И. Грустный солдат, или Жизнь Всеволода Гаршина. М.: Книга, 1986. С. 282.


Петр Вяземский


В русской поэзии за всю ее историю не бывало более знатного человека, чем князь Петр Андреевич Вяземский (1792-1878). И действительно, его регалий было не счесть: русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист, государственный деятель. Сооснователь и первый председатель Русского исторического общества (1866), действительный член Академии Российской (1839), ординарный член Императорской Санкт-Петербургской академии наук (1841). Отец историка литературы и археографа Павла Вяземского. Близкий друг и постоянный корреспондент А. С. Пушкина; их переписка считалась сокровищницей остроумия, тонкой критики и хорошего русского языка. После смерти отца, в ранней молодости, Петр Вяземский остался единственным наследником большого состояния и занял блестящее положение в высших кругах столичного дворянства. Опекуном юного князя был назначен блестящий историк Карамзин; Вяземский в одном из своих стихотворений назвал его «вторым отцом». Совсем мальчишкой, в 1807г., Вяземский увлекся карточной игрой и проиграл «около полумиллиона», над ним нависла угроза полного разорения. Так что, видимо, какие-то аффективные расстройства уже отмечались у него даже в таком юном возрасте. Но гипомания быстро сменилась противоположным настроением. Вяземский рано начал страдать приступами ипохондрии. У него развивались какие-то странные приступы «страшного беспокойства», за которыми следовало «трепетание членов тела». В 1811г. Вяземский женился на княжне Вере Федоровне Гагариной (1790-1886). Брак оказался счастливым и прочным. Вяземский участвовал в Отечественной войне с Наполеоном, добровольцем вступил в народное ополчение и принимал участие в Бородинском сражении в чине поручика. На поле боя спас раненого генерала А. Н. Бахметева, за что получил орден Святого Владимира 4-й степени с бантом. По мнению некоторых исследователей, рассказы Вяземского об участии в Бородине были использованы Львом Толстым во время создания «Войны и мир». В 1813-1817 гг. Вяземский – один из плеяды перспективнейших молодых поэтов России. Он активно выступает в самых разных жанрах- от эпиграммы и дружеского послания до басни и сатирических куплетов, вступает в знаменитое литературное общество «Арзамас». Тем не менее состояние его здоровья ухудшается. Особенно в 1835,и1837 и 1840-е гг., после смерти дочерей Прасковьи и Надежды ( из восьми детей князя его пережил только сын Павел) и Александра Пушкина. Во время приступов плохого настроения Вяземский начинает бояться поездов и поэтому путешествует в дормезе- большой карете со спальными местами. Хандра с бессонницей постоянно донимают его. Он пытается лечится, но ни назначенный врачом хлоралгидрат, ни опиум[1] не успокаивают «издерганные нервы». Пью по ночам хлорал запоем, Привыкший к яду Митридат, Чтоб усладить себя покоем И сном, хоть взятым напрокат. Мне в тягость жить; хочу забыться, Хочу не знать, что я живу, Хочу от жизни отрешиться И от всего, что наяву[2]. Финансовое положение и статус позволяли князю поправлять свое здоровье комфортными средствами. Он вице-директор департамента внешней торговли (1833-1846), управляющий Главного Заемного банка (1846-1853), член совета при министре финансов (1853-1855). Князь постепенно рос в чинах: статский советник (1833), действительный статский советник (1839), получал награды: орден Святой Анны 2-й степени с короной (1837), орден Святого Станислава 1-й степени (1848), неоднократно награждался денежными выплатами и арендой. В его жизнь прочно вошли всевозможные европейские курорты, он стал завсегдатаем германских Карлсбада и Баден-Бадена. Так как преувеличенная забота о здоровье отличала его всегда, он мчался туда при малейшем намеке на «болезнь». Сейчас не только сложно установить диагноз его заболевания, но даже и количество его болезней. Так, он писал в 1871г.: «Кроме главной моей болезни- ипохондрии в высшей степени, которой одержим я около двух лет, подвержен я еще частым болезненным припадкам».[3] Можно только предполагать, что на раннем, невротическом этапе становления его соматизированной депрессии последняя часто сочеталась с тревожно-фобическими расстройствами. Поэтому вполне вероятно, что Вяземский страдал рекуррентным депрессивным расстройством, проявления которого носили полиморфный характер. Как отразилось его психическое недомогание на творчестве? Эмоциональное неблагополучие поэта стало проявляться уже в раннем поэтическом творчестве. Душевная тонкость, высокодифференцированная чувствительность и незаурядный интеллект позволяли поэту вычленить каждое из проявлений обрушившейся на него психической болезни и в своих произведениях поэтически изобразить мучившие его симптомы. Из причудливого сплава болезни и поэзии рождался повседневный писательский подвиг. Поскольку пессимистические мотивы в поэзии Вяземского к концу жизни становятся ведущей темой, сохраняется бессонница, нельзя исключить наличие хронически пониженного настроения- гипотимии как стержня лирической поэзии последнего периода творческой жизни князя. Все сверстники мои давно уж на покое, И младшие давно сошли уж на покой; Зачем же я один несу ярмо земное, Забытый каторжник на каторге земной?[4] («Все сверстники мои давно уж на покое…»,1872г.) Переживание одного из болезненных симптомов- неумолимо-безжалостной бессонницы- становится темой многих стихотворений. Бессонница- частый признак депрессии- с 1822г. сопутствовала болезни князя, а с 1837г. стала уже привычным ему симптомом. Столь продолжительное биологическое и творческое  долголетие , какое мы встречаем у Вяземского, как бы отвергает саму возможность психического расстройства. Однако мы видим, что ипохондрическая депрессия, протекавшая у поэта в рамках невротического расстройства, была ему присуща на протяжении многих лет жизни. Стойкая бессонница также являлась следствием депрессивных состояний. Очень вероятно предположение о соматизированном расстройстве, которое нередко сопровождается тревожно-депрессивной симптоматикой. Это расстройство состоит из повторно возникающих разнообразных соматических симптомов, которые длятся на протяжении многих лет. Установить в наше время точный соматический диагноз Вяземского вряд ли представляется возможным. Вполне доказанным может быть мнение о рекуррентном депрессивном расстройстве. Но главный вывод, какой мы можем сделать,- депрессия не только не помешала творчеству поэта, но и привнесла в него уникальной своеобразие. [1] Опийная настойка на спирту под названием «лауданум» в то время назначалась при многих заболеваниях, в том числе и для успокоения «издерганных нервов». [2] Вяземский П. А.//Русская поэзия 19 века. Т. 1. М.: Художественная литература, 1974. С. 335. [3] Бондаренко В. В. Вяземский. М.: Молодая гвардия, 2004. С. 643. [4] Вяземский П. А. // Русская поэзия 19 века. Т. 1. М.: Художественная литература, 1974. С. 333.


Вирджиния Вульф


Литературный стиль английской писательницы Вирджинии Вульф (1882-1941) близок к классическому «потоку сознания». Это модернистское направление в литературе претендует на непосредственное воспроизведение душевной жизни и переживаний автора. «Поток сознания» часто представляет собой предельную степень, крайнюю форму «внутреннего диалога», в нем объективные связи с реальной средой нередко трудно восстановимы. И в ее случае не обошлось без наследственности: двоюродный брат Вирджинии скончался в психиатрической больницу. Как и большинство европейских модернистов, Вирджиния Вулф вышла из культурной семьи (отец- сэр Лесли Стивен был ведущим литературным критиком Англии) и с самого детства была погружена в атмосферу духовности. Их дом по праву считался средоточием духовной жизни Лондона начала века. Поэтому не стоит удивляться редкой начитанности и эрудиции Вирджинии, не посещавшей ни школу, ни университет, ибо ее детской стала гигантская библиотека отца. Тем страшнее оказалось испытание, которое судьба устроила ей, когда Вирджинии только исполнилось тринадцать лет. К ним в Лондон приехали погостить двое племянников ее матери: молодые люди поступали в университет. Как-то поздно вечером, вернувшись с очередной прогулки по барам, они застали в библиотеке Вирджинию: юная леди спустилась, чтобы выбрать себе книгу. Облик Вирджинии в одной ночной рубашке показался пьяным кузенам настолько возбуждающим, что они напали на девушку и попытались ее изнасиловать. На крики Вирджинии прибежали слуги, но ущерб психике был нанесен серьезный. Не найдя поддержки и утешения у родных, Вирджиния впала в тяжелую депрессию. А когда той же осенью, простудившись в театре, умерла от воспаления легких ее мать, Вирджиния в первый раз пыталась покончить с собой. У нее начинают отмечаться клинически выраженные приступы тревожной депрессии ( в 1895, 1904, 1910гг.). сама она об этих приступах позднее вспоминала с ужасом. Она начинает производить на других людей впечатление человека «не от мира сего», и это часто становится причиной ее отчуждения от них и делает общение невозможным. Она начинает слышать голоса, у нее появляются галлюцинации. В связи с этим ей по нескольку месяцев подряд приходится проводить в психиатрических больницах. В 1912г. она выходит замуж за Леонарда Вулфа, писателя, журналиста. Брак стал союзом уважающих друг друга людей. В 1917г. супруги основывают издательство «Хогарт Пресс», откуда вышли в свет все произведения писательницы. Вирджиния сама набирала, редактировала тексты. Издательство, поначалу не приносившее прибыли, стало надежным источником доходов семьи Вулф. Леонард создал идеальные условия для работы им обоим, он всячески поддерживал Вирджинию. Во время обострения болезни в 1913-1914 гг. Вирджиния в состоянии перехода от возбуждения к депрессии приняла смертельную дозу веронала, но была спасена быстрым медицинским вмешательством. К концу 1914 г. наметилось серьезное улучшение, но уже в марте 1915 г. имел место приступ мании. Писательница была очень требовательна к себе и своим работам, переписывала романы десятки раз. Сильная психическая нагрузка не проходила бесследно: после окончания произведений она впадала в тяжелейшие депрессии. Существует интересное замечание одного из биографов о том, что писательница «научилась использовать свои подступавшие временами галлюцинации как топливо для творчества»[1]. С началом второй мировой войны страх за мужа, который был евреем, стал причиной нового витка приступов. Их лондонский дом был разрушен во время бомбежки. После завершения работы над последней (посмертно опубликованной) новеллой-  «Между актами»- Вирджиния Вулф вновь решилась свести счеты с жизнью. Посчитав, что больше не может мучить Леонарда ( Вирджинию не оставляло характерное для пациентов с депрессией чувство самообвинения и чувство самоуничижения) и что без нее ему будет легче, Вулф, оставив письмо мужу и сестре, 28 марта 1941г. надела пальто, наполнила карманы камнями и утопилась в реке. В предсмертной записке Вирджиния Вулф написала: «У меня чувство, что я сошла с ума. Я не могу больше этого выносить. Я слышу голоса и не в состоянии сконцентрироваться на работе. Я пыталась бороться с этим, но ничего не помогает…»[2] Любопытное толкование самоубийства, совершенного путем утопления, дают психоаналитики. Стремясь уйти из непереносимо тяжелой для него жизни, человек желает вернуться «к безмятежному внутриутробному существованию»[3]. [1] Ганн Б. Вирджиния Вулф: холодное сердце// Караван историй. Март, 2005. С. 147. [2] Там же. С. 145. [3] Меннингер К. Война с самим собой. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. С. 72.


Евгений Баратынский



Русский поэт Евгений Баратынский (1800-1844) в истории литературы оставил след как поэт-мыслитель, поэт-метафизик, мастер в жанре элегий. В. Г. Белинский, русский философ и литературный критик, считал, что «из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое место бесспорно принадлежит Баратынскому….Он, по натуре своей, призван быть поэтом мысли».[1] Однако сам Баратынский свой талант ценил невысоко, считая, что он «беден дарованьем». Поэт писал: «Мой дар убог, и голос мой негромок»[2] (1828). Сегодня поэзия Баратынского незаслуженно предана забвению. Немногие могут похвастаться тем, что помнят его строки. Интересно, что при жизни Баратынский также не был популярен. Недоступность творчества Баратынского для большинства его современников отметил еще Пушкин: «Из наших поэтов Баратынский всех менее пользуется благосклонностью журналов- от того ли, что верность ума, чувства, точность выражения, вкус, ясность и стройность менее действуют на толпу, нежели преувеличение ( exageration) «модной поэзии», или потому, что поэт некоторых критиков задел своими эпиграммами[3]. <…> Баратынский принадлежит к числу отличных у нас поэтов. Он у нас оригинален- ибо мыслит”[4]. “Он,- продолжает Пушкин,- один из первостепенных наших поэтов…Время ему занять степень, ему принадлежащую, и стать подле Жуковского и выше Батюшкова”[5]. По замыслу родителей (отец его был генерал-адъютантом, мать- фрейлиной), Евгений предназначался к аристократической карьере и отдан был в Пажеский корпус. Прежде чем перейти к описанию его депрессивного состояния, отметим отягощенную в психопатологическом отношении наследственность: родители и братья отличались неустойчивостью в эмоциональной жизни. Другими словами, все они обладали каким-то патологическим дефектом аффективной сферы. Баратынскому с юношества было  свойственно смотреть на мир через «мрачное стекло». А тут еще напасть приключилась: во время учебы в Пажеском корпусе он, под влиянием дурной компании, оказался соучастником кражи довольно крупной суммы денег, за что и был исключен. Глупая мальчишеская выходка оказалась преступлением. Наказание так потрясло Баратынского, что наложило отпечаток на его характер и всю последующую судьбу. Он признавался позднее, что в ту пору «сто раз был готов лишить себя жизни»[6]. Однако еще из детских и юношеских писем Баратынского видно, что он духовно созрел очень рано и с первых лет сознательной жизни уже был склонен видеть все в мрачном свете. 8-летним ребенком, из пансиона, он писал матери о своих школьных товарищах: «Я надеялся найти дружбу, но нашел только холодную и аффектированную вежливость, дружбу небескорыстную: все были моими друзьями, когда у меня было яблоко или что-нибудь иное»[7]. Содержание поэзии Баратынского, центральное ядро его стихов- зыбкость всего земного, жажда веры, вечный разлад разума и чувства и, как следствие этого противоречия, глубокая печаль и неприятие реальности: Век шествует путем своим железным, В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята. Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны, И не о ней хлопочут поколенья, Промышленным заботам преданы. («Последний поэт»[8]) В рассвете юности, в возрасте двадцати лет, поэт грустит: Судьбы ласкающей улыбкой Я наслаждаюсь не вполне: Все мнится, счастлив я ошибкой, И не к лицу веселье мне.[9] Мемуары поэта не сохранили развернутых описаний его психического состояния того периода, но он сам в стихотворной форме свидетельствует об эмоциональном неблагополучии своей душевной жизни: Когда исчезнет омраченье Души болезненной моей? Когда увижу разрешенье Меня опутавших сетей? («Когда исчезнет омраченье…», 1834[10] Состояние Баратынского отягощалось еще обстоятельством,  о котором свидетельствовал А. И. Дельвиг, брат поэта А. А. Дельвига : «Все четверо братьев Баратынских любили выпить более должного»[11]. Тоскливое настроение Баратынского находило выход в творчестве. В 1824г. он пишет: «Дела мои все хуже…Это более, чем всегда, уводит меня к плетению рифм, доказывая, что истинное место- в мире поэтическом, ибо в мире существенности мне места нет…»[12] Любопытно, и это особенность не одного Баратынского, что он находит положительные моменты в душевном страдании: Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам, Не испытав его, нельзя понять и счастья…[13] ( «Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам…», 1820г.) Депрессия Баратынского, несомненно, носит наследственный характер, циклична в своих колебаниях противоположного характера (субдепресся сменяется гипоманией) и не несет в себе черт интеллектуального дефекта. Так что речь, по-видимому, идет о циклотимии.  У человека с депрессией всегда характерны внешние проявления тоски. Друг поэта, Н. В. Путята, писатель и адъютант финляндского генерал-губернатора, описывает внешность Баратынского так: «Он был худощав, бледен, черты его выражали глубокое уныние»[14]. Творческое самовыражение в поэзии помогало Баратынскому переживать тяжелые длительные депрессивные состояния. Можно говорить о психотерапевтическом отношении поэта к своей болезни в духе современного метода психотерапии «терапия творческим самовыражением», создателем которого является наш современник, профессор М. Е. Бурно: Болящий дух врачует песнопенье.[15] («Болящий дух врачует песнопенье…», 1832г.) творческий процесс Баратынского отличается своеобразием, свойственным личности с депрессией. Как пишет в своих воспоминаниях Н. В. Путята, «болезненное чувство скромности, сохранившееся во всю жизнь, долго не позволяло ему явится на суд публики, испытать ее приговора»[16]. Нарушения в эмоциональной сфере были болезненной основой «направления ума» поэта. «Тоска», «унылость»- частое употребление этих слов в лирике Баратынского неслучайно. Рано появляется в поэзии и мотив смерти. Сниженное настроение рождает, помимо прочего, чувство враждебности окружающего мира и несет в себе пессимистический взгляд на будущее. Страдаю я! Из-за дубравы дальной Взойдет заря, Мир озарит, души моей печальной Не озаря. Будь новый день любимцу счастья в сладость! Душе моей Противен он! Что прежде было в радость, То в муки ей.[17] («Песня», 1827) депрессивное расстройство- циклотимия- своеобразно обогатило поэзию Баратынского, придав ей меланхолический оттенок. Но, увы, этот талант особой лирики мысли не сделал его счастливым. [1] Белинский В. Г. Стихотворения Баратынского. //Белинский В. Г. Собр. соч. В 3 т. Т. 2. М: ОГИЗ, 1948. С. 436. [2] Баратынский Е. А. // Русская поэзия 19в. Т. 1. М.: Художественная литература, 1974. С. 366. [3] Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Том 5. М.: Правда, 1954, С. 50. Статья «Бал» Баратынского, С. 50-52. [4] Там же. С. 124. Статья «Баратынский», С. 124-126. [5] Там же. С. 126. Статья «Баратынский», С. 124-126. [6] Цит. по кн.: Максимов Н. Е.А. Баратынский по бумагам Пажеского корпуса.-РС, 1870, №9,С.315.  [7] Цит. по кн.: Брюсов В.Я. Баратынский Е.А.// Новый энциклопедический словарь. Пг.: Изд. дело бывш. Брокгауз-Ефрон.-Т.5.  [8] Баратынский Е.А.// Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти тт. М.: Детская литература, 1966. С.52.  [9] Баратынский Е.А.// Русская элегия 18- начало 20 века: Сборник. Л., 1991. С.34. [10] Баратынский Е.А.// Русская поэзия 19века. Т1. М.: Художественная литература, 1974. С.389. [11] Цит. по кн.: Юферев Л. А. Страданье и болезнь поэта Евгения Баратынского. Киров: Автор, 2009. С. 42. [12] Баратынский Е. А. В кн.: Русская поэзия 19 века. Т. 1. М.: Художественная литература, 1974. С. 359. [13] Там же. С. 388. [14] Юферев Л. А. Для духа нет преград. Исследование эмоциональной жизни Е. А. Баратынского. Киров:иИзд-во ВятГГУ, 2007. С. 22. [15] Песков А. М. Баратынский. Истинная повесть. М.: Книга, 1990. С. 262. [16] Юферев Л. А. Для духа нет преград. Исследование эмоциональной жизни Е. А. Баратынского. Киров: Изд-во ВятГГУ, 2007. С. 17. [17] Баратынский Е. А.// Русская поэзия 19 века. Т. 1. М.: Художественная литература, 1974. С. 344. Рюноскэ Акутагава (1892-1927)



- японский писатель, основной мировоззренческой чертой которого  был скептицизм. Стихотворную цитату  средневекового японского поэта Басе можно напрямую отнести к нашему герою: …Хотел светлячка поймать я- и напоролся на шип.[1] Душевная болезнь матери оказала большое влияние на духовное формирование Акутагавы. Над ним всю жизнь тяготел страх безумия, ожидание того, что психическая болезнь матери может передаться и ему.  Уже в юности у него появились признаки психического расстройства, проявляющегося в слуховых и зрительных галлюцинациях, бредовых идеях.  Но нас больше интересует депрессивная симптоматика его заболевания. С ранних лет Акутагава был заинтригован идеей добровольного ухода из жизни. «В юные годы даже провел эксперимент: сдавил себе горло веревкой и наблюдал по секундомеру, сколько времени длится умирание. Через минуту двадцать секунд, когда начало меркнуть сознание, остановился- это способ самоубийства писателю не понравился»[2].  В 1926 г. состояние Акутагавы ухудшилось настолько, что врачи посоветовали ему уехать из Токио и некоторое время пожить на горячих источниках. Но и там психическое состояние не улучшилось. «Я стал принимать еще больше снотворного»[3],- сообщает он в одном из писем 1926г.: «С головой у меня неладно. Утром минут десять- пятнадцать после того, как встаю,- все хорошо. Но малейший повод (например, мне не понравился ответ служанки)- и на меня находит невыразимая тоска»3. У него все чаще появляются мысли о самоубийстве. По словам друзей, основной причиной самоубийства стали психическая болезнь наследственного психического недуга. Но была и еще одна причина: болезнь отнимала у писателя единственную его радость- способность творить. И однажды на рассвете он принял смертельную дозу веронала. Я сейчас дослушаю В мире мертвых до конца Песню твою, кукушка![4] В данном случае речь идет о суициде из-за осознания себя психически больным. Это событие достаточно редкое, поскольку осознание болезни и критичность по отношению к своему состоянию, как правило, у душевнобольных отсутствует. Психическое расстройство Рюноскэ заметно отразилось на его творчестве. В своих произведениях он неоднократно касался тем безумия и самоубийства. Ни у одного из писателей в мире нет такого разнообразия описаний видов смерти, способов убийства и самоубийства. Характер мышления,  стилистика и сам выбор действующих лиц (оборотни, водяные-каппы, лешие-тангу и т. п.) в конце жизни писателя все сильнее отличаются от прежней повествовательной и реалистической манеры. Можно предположить, что психическое заболевание, постепенно захватывая Акутагаву, все больше изменяло и его творчество. Повесть «В стране водяных»- искренний рассказ о внутреннем мире автора. Не будь у него боязни сойти с ума, это произведение никогда не появилось бы. Только предчувствие приближающейся катастрофы- полной потери рассудка могло заставить Акутагаву вести повествование от имени пациента психиатрической больницы. В эссе, написанном непосредственно перед суицидом, Рюноскэ Акутагава изобразил картину духовного кризиса и представил в выразительных образах вест путь человека к самоубийству. В силу этого само литературное произведение становится «клинико-психологическим материалом для изучения особенностей суицидального поведения как во время становления, так и при наличии пресуицидального синдрома»[5]. Писателю принадлежит характерная фраза: «Из всего, что свойственно богам, наибольшее сожаление вызывает то, что они не могут совершить самоубийство»[6]. Психиатрическая практика показывает, что многие депрессивные больные испытывают особенно сильную тоскливость ранним утром, когда и совершается большинство суицидальных попыток. При медленном развитии психического заболевания иногда может сохранятся критическое к нему отношение и понимание своей ненормальности. В этот период начинающиеся расстройства психики могут проявляться (за счет первичного нарушения мышления) лишь в сфере литературного творчества, что и видно в случае Рюноскэ Акутагавы. Когда же депрессивный аффект с идеями самоуничтожения полностью захватывает сознание (лечение антидепрессантами в то время отсутствовало), пациент оказывается не в силах противостоять своим суицидальным намерениям. [1] Басе. Бусон. Исса. Летние травы. Японские трехстишия. М.: Толк, 1993. С. 30. [2] Чхартишвили Г. Ш. Писатель и самоубийство. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 446. [3] Гривнин В. С. Акутагава Рюноскэ. М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 246. [4] Басе. Бусон. Исса. Летние травы. Японские трехстишия. М.: Толк, 1993. С. 216. [5] Ефремов В. С. Основы суицидологии. СПб.: Диалект, 2004. С. 182.  [6] Акутагава Р. Слова пигмея// Акутагава Р. Новеллы. М.: Художественная литература, 1974. С. 526.



Просмотров: 7